Стыд

С
Стыд

Ловлю себя на ощущении, что про стыд писать стыдно. Оно, впрочем, довольно логично. Когда пишу про радостное — радуюсь, про грустное — грущу. Почему вдруг стыд должен стать исключением? Вероятно потому, что стыд вообще отовсюду хочется исключить. Уж больно он невыносим. Сильный он, властный. Глубоко посаженный. И всем этим ужасно интересный. Поэтому, сегодня, так уж и быть. О стыде. С поддержкой под обе руки от «хочу» и от «надо».

А любопытное наблюдение, все же. Писать и рассуждать о чувстве — весьма действенный способ в него погрузиться. Или выгрузиться оттуда же. Если слишком уж погружён. Вход и выход в одном месте получается. Удобно. И не заблудишься))

Так откуда же возникает это Стыд? Почему, когда он является, то всегда усаживается в партере? Да ещё и посреди действия. И стоит лишь его заметить, то моргнуть не успеешь, как он уже на сцену взобрался. И что сразу твориться начинает! Все чувства свои роли побросали, заохали, заахали, заметались по сцене. У них теперь одна забота — Стыд от зрителей скрыть. Бегают вокруг него, суетятся. А его поди не заметь! Чем больше вокруг него суеты, тем он заметнее становится.

Что делать? Может громко засмеяться? Пусть люди увидят, как мне смешно над всем этим! И что, раз я громко смеюсь и вообще выпячиваюсь на все лады и аккорды, то никакой стыд мне не ведом. Пф! Ну что вы? Это не про меня. «Ну-ка, Смех, быстро на сцену! Как хочешь надрывайся, но внимание удержи».

И, все же, нет. Если зритель будет долго смотреть Смех, он точно заподозрит неладное. И вдруг Стыд ещё покажется. Нет, надо спрятать, прогнать его поскорее. А пока лучше зрителя рассмешить. «Эй, Шутник, быстрей сюда! Давай-ка потрудись. Изобрази что-нибудь, чтобы зал смеялся и только на тебя смотрел. И Болтуна с собой захвати. Когда вы вместе, мимо вас смотреть сложно».

А за кулисами уже приготовился к возможному выходу Врун. Это ещё одна моя ипостась. Их много. Им часто не нравится соседство друг друга, они толкаются, галдят, иногда даже договариваются, что-то делают совместное. Но когда появляется Стыд, они напрочь забывают о своих желаниях и о планах на вечер. Стыд их всех себе подчиняет. И музыку заказывает и танец.

А над всем этим действием держит наготове свою наточенную гильотину Обесценивать. Если его позвать, то он всё сметёт до основания, вынесет резким чирком из истории. И не было ничего. Ни хорошего, ни плохого. А там, где ничего не происходит, Стыду не интересно. Но, только вот, и никому другому тоже…

Так я метафорически представляю себе переживание стыда и обхождение с ним в контакте. Что примечательно, в метафоре стыд вышел из зрительного зала. В жизни он тоже подселяется к нам извне. То есть, нам не может быть стыдно просто перед самими собой. Это чувство всегда рождается в ощущении от чьего-то взгляда или присутствия. И не важно, настоящий ли это человек или интериоризованная фигура.

Чаще всего, это, конечно, родители. Через прямые или косвенные послания, дававшие нам понять, что такие, какие есть, мы не достойны того, чего достойны все остальные. Причём, не «не заслужили», а именно «тотально не достойны». То есть, надежда заслужить, отстоять себя, в итоге совсем отсыхает. И тогда остаётся только стыд, который всему рычаг. Мощнейшее средство манипуляции. Тут даже особо тонким манипулятором не нужно быть. Потому как, человек, в глубине души убежденный в собственном ничтожестве, но вынужденный непрестанно маскировать и компенсировать это, будет делать все что угодно, лишь бы его не закрывали в клетке со стыдом.

Звучит ужасно. И так, как будто это — замкнувшийся круг и из него нет выхода. На самом деле, есть. Я знаю один.

Я нашла выход тогда, когда поняла, что стыд выносим. Раньше все моё «я» заканчивалось перед его накрывающей волной и дальше уже был кто угодно, только не подлинная, не присутствующая «я». Раньше я хваталась за обесценивание как за антибиотик, который убирал стыд и все значимое для меня вокруг этой воронки также уничтожалось.

Но, однажды, случилось так, что никто из моих актёров ни убедил одного зрителя. И Обесценивателю он тоже не поверил. Зритель был умным и проницательным. Он не был Станиславским. Он был психотерапевтом.

И я осталась один на один со стыдом. Меня жгло, но не спалило. Меня крутило, но я распрямилась. Оставалось последнее испытание — поднять глаза и встретиться с его глазами. И, когда я сделала это, я увидела Принятие, которое просто не могла увидеть, закрывая руками лицо. «Ну что?» — спросили меня глаза, встретившие мои ровно напротив. Глаза ласковые, принимающие, дающие мне право быть любой. И даже такой, как сейчас.

— Ты почувствовала, что стыд выносим?

— Да. Он выносим. Даже, более того. Сейчас я даже чувствую, что он… победим!